<<настрой - КИ >> ш а л о м, хавер !

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » <<настрой - КИ >> ш а л о м, хавер ! » МУДРОСТЬ ВЕКОВ » Хосров и Ширин Низами Гянджеви


Хосров и Ширин Низами Гянджеви

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Хосров и Ширин

Низами Гянджеви

Содержание поэмы «Хосров и Ширин» (1181 год) — всепоглощающая любовь: «Все ложь,
одна любовь указ беспрекословный, и в мире все игра, что вне игры любовной… Кто
станет без любви, да внемлет укоризне: он мертв, хотя б стократ он был исполнен
жизни». По сути это — суфийское произведение, аллегорически изображающее
стремление души к Богу; но чувства изображены настолько живо, что
неподготовленный читатель даже не замечает аллегории, воспринимая поэму как
романтическое любовное произведение. Сюжет взят из древней легенды, описывающей
множество приключений.









О проникновении в сущность этой книги

От снов моей души я ныне недалече.

Под сводом замыслов я словно слышу речи:

«Спеши, о Низами, а то минует срок —

Неверны времена и вероломен рок.

Из животворных вод весну исторгни снова

И облеки весну весенней тканью слова.

Свой звонкий саз возьми, — твой короток привал,

Напев твой по тебе давно затосковал.

В путь опоздаешь, — глядь: ночь сумрак распростерла.

Некстати запоешь — под нож подставишь горло.

Как роза, говори лишь только должный срок,

Болтливой лилии привязан язычок.

Слова — булат. Чекан подобный сыщем где мы?

Чеканом слов своих чекань свои дирхемы.

Хоть выкован клинок, но трудность впереди:

До блеска лезвие ты камнем доведи.

Писать не надо слов, идущих не от мысли,

Их говорить нельзя. Своими их не числи.

Несложно нанизать слова свои на стих,

Но крепость дай стихам, чтоб устоять на них.

Слов много у тебя, — пусть будет их немного!

Сто вправь в одно, — в одно сто обращая строго!

Коль забурлит река неудержимых стоп,

Не полноводие увидим, а потоп.

Коль крови через край и слишком жадно тело,

Ты накажи его ножом врачебным смело.

Не много говори, дай речи удила.

Знай: изобилье слов есть изобилье зла.

Сдержи потоки слов, им предназначив грани,

Иль скажут: «Помолчи!» — и нет постыдней брани.

В словах — душа. Душа на все возьмет права.

Твоя бесценна жизнь — бесценны и слова.

Ты скудоумных брось, и жадных ты не слушай;

Взгляни: они продать за хлеб готовы душу.

Слова — жемчужины. Поэт — он водолаз.

И труден темный путь к ним устремленных глаз.

Страшатся мастера: им долгий опыт нужен,

Ведь бережно сверлят ядро таких жемчужин.

Строги сверлильщики к своим ученикам,

С опаской жемчуга вручая их рукам.

Ты трезв иль разум твой весь в опьяненье сладком,

Ты пищи не давай безудержным нападкам.

Ведь соглядатаев до сотни у тебя,

Они снуют вокруг, подол твой теребя.

Будь осмотрителен и не дохни беспечно.

Не думай про людей: глядят они беспечно.

И вот, заслышав звук тех потаенных слов,

Ушел я, словно дух, под свой безлюдный кров

В уединении, в котором сердце — море,

Бьют все источники, с душой твоей не споря.

И сказку начал я с того благого дня,

В сад райский обратил я капище огня.

Но это капище, вновь явленное взорам,

Я лишь разрисовал мной созданным узором.

Хоть все вмещать в слова живущим и дано,

И может в их ключе все быть заключено, —

Но если отражать в них истину мы можем,

То небылицы мы с их помощью не множим,

От неправдивых слов честь мигом утечет,

Предназначается правдивому почет.

Правдивый всем очам с лучами мнится схожим

Приемля золото, подобен он вельможам.

Зеленый кипарис лишь потому, что прям,

Не предан осенью осенним янтарям.

«Сокровищницу тайн» создать я был во власти,

К чему ж мне вновь страдать, изображая страсти?

Но нет ведь никого из смертных в наших днях,

Кто б страсти не питал к страницам о страстях.

И страсть я замесил со сладостной приправой

Для всех отравленных любовною отравой.

С какою ясностью я всем являю страсть!

К ней пристрастившимся — к моим стихам припасть!

Я взял такой сучок, каких и не бывало.

И фиников на нем нанизано немало.

Известен всем Хосров и знают о Ширин.

Какой рассказ милей и слаще? Ни один.

Но хоть предания отраднее не знали,

Оно, как лик невест, скрывалось в покрывале,

И списки не были известны. И Берда

Таила этот сказ немалые года.

И в книге древних дней, мне некогда врученной

В той местности, сей сказ прочел я, восхищенный.

И старцы, жившие поблизости, меня

Ввели в старинный сказ, исполненный огня.

И книга о Ширин людьми сочтется дивом,

В ней все для мудрого покажется правдивым.

И как же правдою всю правду нам не счесть?

Есть письмена о ней и памятники есть:

И очертания Шебдиза в сердцевине

Скалы, и Бисутун, и замок в Медаине.

Безводное русло, что выдолбил Ферхад,

Скупой приют Ширин меж каменных оград,

И город меж двух рек, и царственные взлеты

Дворцов хосрововых, и край его охоты,

Варбеда памятен десятиструнный саз,

И чтут Шахруд, Хосров там отдыхал не раз.

Мудрец сказал о них, но не дал он рассказу

К сказанью о любви приблизиться ни разу.

Тогда достигнул он шестидесяти лет,

И от стрелы любви уже забыл он след.

О том, как сладких стрел неистова отвага,

Повествовать в стихах он счесть не мог за благо.

К рассказу мудреца не тронулся я вспять:

Уже звучавших слов не должно повторять.

Я молвлю о делах, опущенных великим,

Велениям любви внимая многоликим.

2

Несколько слов о любви

Всех зовов сладостней любви всевластный зов,

И я одной любви покорствовать готов!

Любовь — михраб ветров, к зениту вознесенных,

И смерть иссушит мир без вод страны влюбленных.

Явись рабом любви, заботы нет иной.

Для доблестных блеснет какой же свет иной?

Все ложь, одна любовь — указ беспрекословный,

И в мире все игра, что вне игры любовной.

Когда бы без любви была душа миров, —

Кого бы зрел живым сей круголетный кров?

Кто стынет без любви, да внемлет укоризне:

Он мертв, хотя б сто крат он был исполнен жизни.

Хоть над любовью, знай, не властна ворожба,

Пред ворожбой любви — душа твоя слаба.

У снеди и у сна одни ослы во власти.

Хоть в кошку, да влюбись. Любой отдайся страсти!

Дерись хоть за нее, ну что ж — достойный гнев!

Ты без любви ничто, хоть ты и мощный лев.

Нет, без любви ничьи не прорастают зерна,

Лишь в доме любящих спокойно и просторно.

Без пламени любви, что все живые чтут,

Не плачут облака и розы не цветут.

И гебры чтут огонь, его живую силу,

Лишь только из любви к полдневному светилу.

Ты сердце не считай властителем души:

Душа души — любовь, найти ее слеши!

Любовь поет кыблу, но помнит и о Лате,

К Каабе льнет, торит в языческой палате.

И в камне — если в нем горит любовный жар —

Сверкнет в добычу нам бесценный гаухар.

И если бы магнит был не исполнен страсти,

Железо привлекать он не был бы во власти.

И если бы весь мир не охватила ярь,

Не мог бы привлекать соломинку янтарь.

Но сколько есть камней, которые не в силах

Привлечь соломинку, — бездушных и застылых.

И в веществах во всех — а можно ли их счесть? —

Стремленье страстное к сосредоточью есть.

Огонь вскипит в земле, и вот в минуту ту же

Расколет землю он, чтоб взвихриться снаружи.

И если в воздухе и держится вода.

Все ж пасть в стремлении придет ей череда.

Для тяготения в чем сыщется преграда?

А тяготение назвать любовью надо.

О смертный, разум свой к раздумью призови,

И ты постигнешь: мир воздвигнут на любви.

Когда на небесах любви возникла сила,

Она для бытия нам землю сотворила.

Был в жизни дорог мне любви блаженный пыл, —

И сердце продал я, и душу я купил.

С пожарища любви дым бросил я по странам,

И очи разума задернул я туманом.

Я препоясался, пылая, — и постичь

Любовь сумеет мир, услышавший мой клич.

Не для презренных он! Мой стих о них не тужит.

Сладкочитающим, взыскательным он служит.

Вот сказ, но исказит мои стихи писец.

Страшусь: припишет мне свои грехи писец.

3

В оправдание сочинения этой книги

Когда, замкнувши дверь, в беседе с небосводом

Я время проводил, по звездным переходам

В раздумье странствуя, ища свои пути

Меж ангельских завес, чтоб скрытое найти, —

Я друга верного имел, и не случайно

Ему была ясна моих мечтаний тайна.

И в благочестье лев, он был — я знал о том —

Для всех врагов мечом, а для меня — щитом.

Лишь знание он чтил, в котором нет мирского.

Лишь знание он взял из всех сует мирского.

Вся серебрилась ночь под неземным кольцом,

И стал серебрян перст, гремя дверным кольцом.

Но светлый гость вошел не с миром, а для спора,

И речь его была исполнена укора:

«Да славишься вовек, ты, миродержец слов,

Кому счастливый рок способствовать готов!

Тебе ведь сорок лет, — раздел всей жизни ломкой,

Ты благостный свой лист сей повестью не комкай.

Ты соблюдал посты, ты благочестья свет,

Ты костью падали не разговляйся, нет!

Ведь не влеклось к тебе мирское вожделенье,

И ты к мирским делам не мчал свое стремленье.

Когда твое перо, горящее как луч,

От всех сокровищниц тебе врученный ключ.

Зачем на бронзу ты наводишь позолоту?

Искать лишь золото найди в себе охоту!

Зачем карунов клад скрыл в недрах ты?

Зачем Ты не учитель всех создателей поэм?

В дверь господа стучись, всем ведом ты в отчизне,

Поклонников огня зачем зовешь ты к жизни?

Ты дух свой умертвил, хоть был он огневым,

Лишь Зенд-Авесты чтец найдет его живым!»

И я внимал словам и горестным и ярым.

Но не обижен был я другом этим старым.

И я прочел пред ним, не терпящим грехи,

О сладостной Ширин отменные стихи.

Свой златотканый шелк явил я, над которым

Трудился, лишь начав работу над узором.

Когда увидел друг всю живопись Мани, —

Сей огнедышащий забыл свои огни.

Я молвил: «Почему молчишь ты? Или слово

Для изъявления хвалений не готово?»

И вот воскликнул он: «Язык мой только раб

Тебе несущий дань. Все выразить он слаб.

Слово о Сладостной услышал я. Молчанье —

Единственный ответ на слов твоих звучанье.

Свои заклятия бессчетно множишь ты!

Каабу идолам воздвигнуть сможешь ты!

Так много сладости рука твоя простерла,

Что сахаром твоим мое застлалось горло.

И коль от сахара язык я прикусил, —

Да льется сахар твой! Да не утратит сил!

Дойди же до конца, коль выступил в дорогу.

Основа есть, весь дом достроишь понемногу.

Пускай же небеса твои труды хранят

И сладость вечную твои плоды хранят!

Что медлишь тут? Зачем ждать зова или знака?

Есть у тебя казна с чеканкою Ирака.

Ты справишься со львом; от этих стен Гянджи

Ты своего коня поспешно отвяжи.

Стреми коня. Ты свеж, а наше сердце нежим

На утренних путях мы ароматом свежим.

В дни наши, Низами, красноречивых нет,

А коль и есть, таких, как ты, счастливых нет.

Тень счастья, как Хума, брось на свои деянья,

На филинов обрушь всю тяжесть воздаянья.

Пусть жалкие певцы и блещут, как свеча,

Лишь крылышки свои сжигают сгоряча.

Их свет — в дому; уйдут лишь на два перехода,

И не видны, но ты — совсем иного рода!

Ты — солнце. Полный день огнистое кольцо

Пылает над землей; всем ведом ты в лицо.

Когда ты выйдешь в путь, твои заслышав речи,

Глупцы в свои углы пугливо спрячут плечи.

Всех дарований грань не станет ли ясна?

И всадника почтит поэзии страна!»

И молвил я ему, взглянув как можно строже:

«Ты с мясником не схож, и я с бараном — тоже.

Светильник мой горит, не дуй на светоч сей.

От веянья Исы не вздрогнет Моисей.

Я — пламень. Пламени воспламенять не надо.

В самосжигании одна моя отрада!

Я хрупкое стекло; кинь камень — и обид

Услышу много я, меня покроет стыд.

Ты бронзой чтишь меня под легкой позолотой,

Ты в розах падалью зовешь меня с охотой.

Ты мнишь, что снедь моя — мне лакомая смесь

Из самомнения, в котором есть и спесь.

Мой знаешь гороскоп? В нем — лев, но я сын персти,

И если я и лев, я только лев из шерсти.

И мне ли на врага, его губя, идти?

Я лев, который смог лишь на себя идти!

Где жизнерадостность? И снов о ней не стало.

И всей кичливости весенних дней не стало.

Слов юных похвальба, самовлюбленный бред —

Лишь опьянение; его потерян след.

Лет тридцать проживешь иль хоть бы только двадцать,

С былой беспечностью куда тебе деваться?

Еще под сорок лет нам радости даны,

А после — крыльев нет иль крылья не вольны!

А минет пятьдесят — ушло здоровье; очи

Ослабли. И для ног пути уже короче.

И неподвижны все, когда им шестьдесят,

И тело в семьдесят как бы впитало яд.

А в восемьдесят лет иль больше — в девяносто

Как одолеть нам жизнь и жить нам как непросто!

Коль дальше выйдешь в путь, и ты дойдешь до ста, —

Со смертью схожи дни, и жизнь, как смерть, пуста.

Столетье проживешь иль только день единый, —

Все ж разлучишься ты с пожизненной долиной.

Что ж, радостным пребудь на всем своем пути

И этой радостью создателя почти!

Будь, как свеча: она в своем восторге яра

И тает радостно от радостного жара.

Сверканье радости ты помни, как свеча, —

Та, что погашена и уж не горяча.

И так как радости не сыщешь ты без горя,

И так как льется смех, с твоей печалью споря,

Я дам тебе совет — я знаю, ты толков —

Лишь радости знавать. Послушай, он таков:

Коль осчастливлен ты благой судьбой, — умело

Ты бедняка, о друг, счастливым также сделай.

Ведь солнце радостно, а радостно оно

Затем, что радовать весь мир ему дано».

4

Начало рассказа

Так начал свой рассказ неведомый сказитель —

Повествования о канувшем хранитель:

Когда луна Кесры во мрак укрылась, он

В наследье передал Ормузу царский трон.

Мир озарив, Ормуз державно создал право,

И правом созданным прочна была держава.

Обычаи отца на месте он держал.

И веру с милостями вместе он держал.

И, рода своего желая продолженья,

Он посвящал творцу все жертвоприношенъя.

Творец, его мольбы отринуть не хотя,

Дал мальчика ему. О дивное дитя!

Он был жемчужиной из царственного моря.

Как Светоч, он светил, светилам божьим вторя.

Был гороскоп хорош и благостен престол:

Соизволеньем звезд свой трон он приобрел

Его отец, что знал судьбы предначертанье,

Ему «Хосров Парвиз» дал светлое прозванье.

Парвизом назван был затем царевич мой,

Что для родных он был красивой бахромой.

Его, как мускус, в шелк кормилица укрыла,

В пушистый хлопок перл бесценный уложила.

И лик его сиял, все горести гоня,

Улыбка сладкая была прекрасней дня.

Уста из сахара так молоко любили!

И сахар с молоком младенцу пищей были.

Как роза, он сиял на пиршествах царя,

В руках пирующих над кубками паря.

Когда же свой покой он люлечный нарушил,

Мир положил его в свою большую душу.

Был в те года храним он сменою удач,

Всему нежданному был ум его — толмач.

Уже в пять лет все то, что дивно в нашем мире,

Он постигал, и мир пред ним раскрылся шире.

Парвизу стройному лет наступило шесть,

И всех шести сторон мог свойства он учесть.

Его, прекрасного, увидевши однажды,

«Юсуф Египетский!» — шептал в восторге каждый.

И к мальчику отец призвал учителей,

Чтоб жизнь его была полезней и светлей.

Когда немного дней чредою миновало, —

Искусства каждого Хосров познал начало.

И речь подросшего всем стала дорога:

Как море, рассыпать умел он жемчуга.

И всякий краснобай, чья речь ручьем бурлила,

Был должен спорить с ним, держа в руках мерило.

Он волос в зоркости пронизывал насквозь,

Ему сплетать слова тончайше довелось.

Девятилетним он покинул школу; змея

Он побеждал, со львом идти на схватку смея.

Когда ж он кирпичи десятилетья стлал, —

Тридцатилетних ум он по ветру пускал.

Была его рука сильнее лапы львиной,

И столп рассечь мечом умел он в миг единый.

Он узел из волос развязывал стрелой.

Копьем кольцо срывал с кольчуги боевой.

Как лучник, превращал, на бранном целясь поле,

Он барабан Зухре в свой барабан соколий.

Тот, кто бы натянул с десяток луков, — лук

Хосров гнуть не мог всей силой мощных рук.

Взметнув аркан, с толпой он не боялся схваток,

Обхват его стрелы был в девять рукояток.

Он зло пронзал стрелой — будь тут хоть Белый див.

Не диво — див пред ним дрожал, как листья ив.

Коль в скалы он метал копья летучий пламень, —

Мог острие копья он вбить глубоко в камень.

А лет четырнадцать к пределу донеслись —

У птицы знания взметнулись крылья ввысь.

Он всё укрытое хотел окинуть взором,

Добро и зло своим отметить приговором.

Один ученый жил: звался Бузург-Умид.

Сам разум — знали все — на мудрого глядит.

Все небо по частям постичь он был во власти,

И вся земля пред ним свои вскрывала части.

И были тайны тайн даны ему в удел.

Сокровищниц небес ключами он владел.

Хосров его призвал. В саду, к чертогам близким,

Тот речью засверкал, — мечом своим индийским.

Он в море знания жемчужины искал,

Руками их ловил, царевичу вручал.

Он озаренный дух овеял светом новым, —

И было многое усвоено Хосровом.

Кольца Кейвана свет и весь хребет земли —

Весь мир именовать слова его могли.

В недолгий срок во власть морские взял он недра,

Все знал он, что открыл ему учитель щедро.

К Познанью дух пришел из безраздумных дней.

В своем пути достиг он царских ступеней.

Когда же для него — пределов звездных друга —

Открылись все круги крутящегося круга, —

Он понял: долга нет отраднее, чем долг

Служения отцу, и пред отцом он молк.

Отец его любил сильнее всей вселенной —

Да что вселенная! — сильней души нетленной.

Чтоб длительную жизнь на свете сын узнал,

У длинноруких всех он руки обкарнал.

И, укрощая зло, гласил стране глашатай:

«Беда злокозненным!» — и никнул, виноватый.

Гласил: «Пасти коней в чужих полях нельзя,

К плодам чужих садов заказана стезя.

Смотреть на жен чужих — срамнее нету срама.

Не пребывай в дому турецкого гуляма.

Иль кару понесешь достойную». Не раз

Шах в этом поклялся, — да помнят все наказ!

Он к справедливости не погашал стремленья, —

И в эти дни земля достигла исцеленья.

И выпустило мир из рук ослабших Зло.

Не стало злых людей, спасение пришло.

5

Выезд Хосрова на охоту

Был весел день. Хосров в час утренней молитвы

Поехал по местам, пригодным для ловитвы.

Всем любовался он, стрелял зверей, и вот

Селенье вдалеке веселое встает.

И тут над росами зеленого покрова

Раскинут был ковер велением Хосрова.

Пил алое вино на травах он, и, глядь, —

Златая роза вдаль уж стала уплывать.

Вот солнце в крепости лазоревой на стены

Взнесло свой желтый стяг. Но быстры перемены:

Оно — бегущий царь — алоэ разожгло,

Раскрыло мрак шатра, а знамя унесло.

И под гору оно коня, пылая, гнало,

Мечами небосвод, ярясь, полосовало.

Но, ослабев, ушло, ушло с земли больной

И свой простерло щит, как лотос, над водой.

В селении Хосров потребовал приюта,

Для пира все собрать пришла теперь минута.

Он тут среди друзей ночную встретил тень.

Пил яркое вино, ночь обращая в день.

Под органона гул — о, звуков преизбыток! —

Пил аргаванный он пурпуровый напиток.

Во фляге булькал смех. Была она хмельна.

И сыну царскому с ней было не до сна.

С зарей Хосровов конь — безудержный по нраву

Меж чьих-то тучных трав был схвачен за потраву.

А гурский нежный раб, всем услаждавший взгляд,

Через ограду крал незрелый виноград.

И вот лишь солнце вновь над миром засияло

И ночи голову от тела дня отъяло, —

Уж кое-кто из тех, что носят яд в устах,

Умчались во дворец, и там услышал шах,

Что беззаконие свершил Хосров, что, верно,

Ему не страшен шах, что шепот будет скверный.

Промолвил шахиншах: «Не знаю, в чем вина»,

Сказали: «Пусть его — неправедность одна.

И для его коня не создана отрада,

И раб его желал чужого винограда.

И на ночь бедняка лишил он ложа сна,

И арфа звонкая всю ночь была слышна.

Ведь если бы он был не отпрыск шахиншаха, —

Он потерял бы все, наведался бы страха.

Врач в длань болящего вонзает острие,

А тело острием он тронет ли свое?»

«Меч тотчас принести!» — раздался голос строгий.

И быстрому коню немедля рубят ноги.

А гурского раба владельцу лоз дают, —

Сок розы сладостной в поток соленый льют.

Оставили жилье, где пили в ночь охоты,

Как дар, хосровов трон искуснейшей работы.

Арфисту ногти — прочь, чтоб голос арфы смолк,

А с арфы смолкнувшей сорвать велели шелк.

Взгляни — вот древний суд, для всех неукоснимый,

Суд даже над своей жемчужиной творимый.

Где ж правосудье днесь великое, как рок?

Кто б сыну в наши дни подобный дал урок?

Служил Ормуз огню. Свое забудем чванство!

Ведь нынешних времен постыдно мусульманство.

Да, мусульмане мы, а он язычник был.

Коль то — язычество, в чем мусульманства пыл?

Но слушай, Низами, пусть повесть вновь струится:

Безрадостно поет нравоучений птица.




Хосров со старцами идет к своему отцу

Когда Хосров Парвиз увидел свой позор, —

Он призадумался, его померкнул взор.

Он понял: для себя он в прошлом не был другом.

Он понял: прав отец — воздал он по заслугам.

Все дело рук своих! И вот руками он

Бил голову свою, собою возмущен.

Двум старцам он сказал, не ощущая страха:

«Ведите кипарис к престолу шахиншаха.

Быть может, вашему заступничеству вняв,

Шах снизойдет ко мне, хоть я и был неправ»,

И саван он надел и поднял меч, — и в мире,

Как в Судный день, шел плач, звуча все шире, шире.

С мольбою старцы шли. Смотря смиренно вниз,

Подобно пленнику, за ними шел Парвиз.

Лишь к трону подошли, не умеряя стона,

В прах, грешник горестный, царевич пал у трона.

«Так много горести, о шах, мне не снести!

Великим будь — вину ничтожному прости.

Юсуфа не считай ты оскверненным волком.

Он грешен, но он юн, он свет не понял толком.

Ведь рот мой в молоке, и все мне в мире вновь.

Что ж мощный лев испить мою желает кровь?

Пощады! Я — дитя! Сразит меня кручина,

Не в силах вынести я гнева властелина!

Коль провинился я — вот шея, вот мой меч.

Тебе — разить, а мне — сраженным наземь лечь.

Я всякий гнет снесу на перепутьях жизни, —

Лишь только б царственной не внять мне укоризне».

Так молвил чистый перл и начал вновь стенать.

И голову свою склонил к земле опять.

Покорность мудрая толпу людей сразила,

И вновь раздался плач — его взрастила сила, —

И вопли понеслись, как шум листвы в ветрах,

И жало жалости пачуял шахиншах.

Он видит: сын его, хоть молод он и нежен,

Уж постигает путь, что в мире неизбежен.

Он, для кого судьба не хочет вовсе зла,

Сам хочет одного — чтоб скорбь отца прошла.

Подумай: как с тобой поступит сын, — он то же

Увидит от того, кто всех ему дороже.

Для сына ты не будь истоком зла и мук,

Преемником ему ведь твой же будет внук.

И на сыновний лик склонился взор Ормуза,

Он понял: сын ему — целенье, не обуза.

Он благороден, мудр, и как не разгадать,

Что божия на нем почила благодать.

Целуя сына в лоб, обвив его руками,

Ормуз повелевать велит ему войсками.

Когда, сойдя с крыльца, на двор ступил Хосров,

Мир засиял опять: с него упал покров.

Гадал хосровов лик — он был для взоров пиром, —

Дано ли в будущем сиять ему над миром?

Утешен будешь ты сверкающим престолом.

Он деревом златым возвысится над долом.

Четвертое: за то, что, пылкий, не вспылил.

Хоть шах прогнал певца и струн тебя лишил, —

Барбеда ты найдешь; внимать ему услада, —

Припомнившим о нем сладка и чаша яда.

Утратив камешки — клад золотой найдешь,

Костяшки потеряв — ты перлов рой найдешь.

Стряхнул царевич тьму дремотного тумана

И встал, и вновь хвалой прославил он Яздана.

Он целый день молчал, был думой взор одет.

Он будто все внимал тому, что молвил дед.

И, мудрецов созвав, он рассказал им ночью

О том, что видел он как будто бы воочью.

6

Рассказ Шапура о Ширин

И некий жил Шапур, Хосрова лучший друг,

Лахор он знал, Магриб прошел он весь вокруг.

Знай: от картин его Мани была б обида.

Как рисовальщик он мог победить Эвклида.

Он был калама царь, был в ликописи скор,

Без кисти мысль его могла сплетать узор.

Столь тонко создавал он нежные творенья,

Что мог бы на воде рождать изображенья.

Он перед троном пал, — и услыхал Хосров,

Как зажурчал ручей отрадных сердцу слов:

«Когда бы слух царя хотел ко мне склониться,

Познанья моего явилась бы крупица».

Дал знак ему Парвиз: «О честный человек!

Яви свое тепло, не остужай наш век!»

Разверз уста Шапур. В струенье слов богатом

Он цветом наделил слова и ароматом.

«Пока живет земля — ей быть твоей рабой!

Да будет месяц, год и век блажен тобой!

Да будет молодость красе твоей сожитель!

Твоим желаньям всем да будет исполнитель!

Да будет грустен тот, кто грусть в тебе родил!

Тебя печалящий — чтоб в горести бродил!

По шестисводному шатру моя дорога.

Во всех краях земли чудес я видел много.

Там, за чредою гор, где весь простер красив,

Где радостный Дербент, и море, и залив, —

Есть женщина. На ней блеск царственного сана,

Кипенье войск ее достигло Исфахана.

Вплоть до Армении Аррана мощный край

Ей повинуется. Мой повелитель, знай:

Немало областей шлют ей покорно дани.

На свете, может быть, счастливей нет созданий.

Без счета крепостей есть у нее в горах,

Как велика казна — то ведает аллах.

Четвероногих там исчислить не могли бы.

Ну, сколько в небе птиц? Ну, сколько в море рыбы?

Нет мужа у нее, но есть почет и власть.

И жить ей весело: ей все на свете всласть.

Она — ей от мужчин в отваге нет отличья —

Великой госпожой зовется за величье.

Шемору видел я, прибывши в ту страну.

«Шемора» — так у них звучит «Михин-Бану».

Для месяцев любых, в земли широтах разных,

Пристанищ у нее не счесть многообразных.

В дни розы Госпожа отправится в Мугань,

Чтоб росы попирать, весны приемля дань.

В горах Армении она блуждает летом

Меж роз и тучных нив, пленясь их ярким цветом.

А осень желтая надвинется — и вот

На дичь в Абхазии вершит она налет.

Зимой она в Барде. Презревши смены года,

Живет она, забыв, что значит непогода.

Там дышит радостней, где легче дышит грудь,

Отрадный обретя в делах житейских путь.

И вот в ее дворце, в плену его красивом,

Живет племянница. Ее ты счел бы дивом.

Она — что гурия! О нет! Она — луна!

Владычица венца укрытая она!

Лик — месяц молодой, и взор прекрасен черный.

Верь: черноокая — источник животворный.

А косы блещущей, — ведь это негры ввысь

Для сбора фиников по пальме поднялись.

Все финики твердят про сладость уст румяных,

И рты их в сахаре от их мечтаний пьяных.

А жемчуга зубов, горящие лучом!

Жемчужины морей им не равны ни в чем.

Два алых сахарца, два в ясной влаге — лала.

Арканы кос ее чернеют небывало.

Извивы локонов влекут сердца в силки,

Спустив на розы щек побегов завитки.

Дыханьем мускусным она свой взор согрела,-

И сердцевина глаз агатом заблестела.

Сказала: «Будь, мой взор, что черный чародей.

Шепни свой заговор всех дурноглазых злей».

Чтоб чарами в сердца бросать огонь далече,

Сто языков во рту, и каждый сахар мечет.

Улыбка уст ее всечасно солона.

Хоть сладкой соли нет — соль сладкая она.

А носик! Прямотой с ним равен меч единый,

И яблоко рассек он на две половины.

Сто трещин есть в сердцах от сладостной луны,

А на самой луне они ведь не видны.

Всех бабочек влекут свечи ее сверканья,

Но в ней не сыщешь к ним лукавого вниманья.

Ей нежит ветерок и лик и мглу кудрей,

То мил ему бобер, то горностай милей.

Приманкою очей разит она украдкой.

А подбородок, ах, как яблочко, он сладкий!

Ее прекрасный лик запутал строй планет,

Луну он победил и победил рассвет.

А груди — серебро, два маленьких граната,

Дирхемами двух роз украшены богато.

Не вскроет поцелуй ее уста — строга:

Рубины разомкнешь — рассыплешь жемчуга.

Пред шеей девушки лань опускает шею,

Сказав: «Лишь слезы лить у этих ног я смею».

Источник сладостный! Очей газельих вид

Тем, кто сильнее льва, сном заячьим грозит.

Она немало рук шипами наполняла:

Кто розу мнил сорвать, не преуспел нимало.

Хоть зрят ее во сне сто сотен человек, —

Им въявь ее не зреть, как солнца в ночь, вовек.

Она, браня свой взор, ища исток дурманов,

В глазах газелевых находит сто изъянов.

Узрев нарциссы глаз, в восторге стал бы нем

Сраженный садовод, хоть знал бы он Ирем.

Как месяц, бровь ее украсит праздник каждый,

Отдаст ей душу тот, с кем встретится однажды,

Меджнуна бы смутить мечты о ней могли, —

Ведь красота ее страшна красе Лейли.

Пятью каламами рука ее владеет

И подписать приказ: «Казнить влюбленных» — смеет.

Луна себя сочтет лишь родинкой пред ней,

По родинкам ее предскажешь путь ночей.

А ушки нежные! Перл прошептал: «Недужен

Мой блеск! Хвала купцу! Каких набрал жемчужин!»

Слова красавицы — поток отрадных смут,

А губы — сотням губ свой нежный сахар шлют.

Игривостью полны кудрей ее побеги.

И лал и жемчуг рта зовут к истомной неге.

И лал и жемчуг тот, смеясь, она взяла

И от различных бед лекарство создала.

Луной ее лица в смятенье ввержен разум.

Кудрями взвихрены душа и сердце разом.

Красой ее души искусство смущено,

А мускус пал к ногам: «Я раб ее давно».

Она прекрасней роз. Ее назвали Сладкой:

Она — Ширин. Взглянув на лик ее украдкой,

Всю сладость я вкусил, вдохнул я всю весну

Наследницей она слывет Михин-Бану.

Рой знатных девушек, явившихся из рая,

Ей служит, угодить желанием сгорая.

Их ровно семьдесят, прекрасных, как луна,

Ей так покорны все, ей каждая верна.

Покой души найдешь, коль их увидишь лики.

От луноликих мир в восторг пришел великий.

У каждой чаша есть, у каждой арфа есть.

Повсюду свет от них, они — о звездах весть.

Порой на круг луны свисает мускус; вина

Там пьют они порой, где в розах вся долина.

На светлых лицах их нет гнета покрывал.

Над ними глаз дурной в бессилье б изнывал.

На свете их красы хмельнее нету зелья.

Им целый свет — ничто, им дайте лишь веселья.

Но вырвут в должный час — они ведь так ловки, —

И когти все у льва, и у слона — клыки.

Вселенной душу жгут они набегом грозным

И копьями очей грозят мерцаньям звездным.

О гуриях твердят, что ими славен рай.

Нет, не в раю они — сей украшают край.

Но все ж Михин-Бану, владея всей страною,

Владеет не одной подобною казною.

Привязан в стойле конь. Дивись его ногам:

Летит — и пыль от ног не ухватить ветрам.

Его стремительность не уловить рассудком.

Он в волны бросится, подобно диким уткам.

Он к солнцу вскинется — так что ему до стен!

Он перепрыгнет вмиг небесных семь арен.

В горах взрыхлят скалу железные копыта,

А в море пена волн с хвостом волнистым слита.

Как мысли — бег его, движенья — бег времен.

Как ночь — всезнающий, как утро — бодрый он.

Зовут его Шебдиз, им целый мир гордится,

О нем грустят, как в ночь грустит ночная птица».

Умолк Шапур, чья речь свершила все сполна:

Покой свалился с ног, а страсть — пробуждена.

«Ширин, — сказали все, — должны почесть мы дивом».

Охотно вторят все устам сладкоречивым:

«Все, что возносит он, возвышенным считай:

Ведь живописью он прельстил бы и Китай».

В мечтах за повестью Хосров несется следом.

Стал сон ему не в сон и отдых стал неведом.

Слов о Ширин он ждет, и в них — она одна,

Уму давали плод лишь эти семена.

Дней несколько о ней он был охвачен думой,

Речами ублажен. Но час настал. Угрюмый,

Он руки заломил. Весь мир пред ним померк,

В тоске он под ноги терпение поверг.

Шапура он зовет, ему внимает снова.

Но после сам к нему он обращает слово:

«Все дело, о Шапур, кипучих полный сил,

Ты прибери к рукам, я — руки опустил.

Ты зданье заложил искусно и красиво.

Все заверши. Всегда твои созданья — диво.

Молчи о сахаре. Твой сказ не зря возник.

Будь там, где насажден сей сахарный тростник.

Иди паломником туда, где этот идол.

Хочу, чтоб хитростью ты идола мне выдал.

Узнай, добра ль, узнай, — мне сердца не томи, —

Общаться может ли со смертными людьми.

И коль она, как воск, приемлет отпечаток, —

Оттисни образ мой. Внимай! Наказ мой краток:

Коль сердце жестко в ней, — лети назад, как шквал,

Чтоб я холодное железо не ковал».

7

Поездка Шапура в Армению за Ширин

И мастер слов, Шапур, поклон земной отвесил.

«Да будет наш Хосров и радостен и весел!

Чтоб добрый глаз всегда был на его пути,

Чтоб глаз дурной к нему не мог бы подойти!»

Воздал хвалу Шапур — отборных слов хранитель —

И вот дает ответ: «О мира повелитель!

Когда любой узор мой делает калам,

То славою с Мани делюсь я пополам.

Я напишу людей — они задышат. Птица,

Написанная мной, в небесный свод помчится.

Мне с сердца твоего пылинки сдуть позволь,

Когда на сердце — пыль, в глубинах сердца — боль.

Все, что задумал я, всегда я завершаю,

Я все несчастия от власти отрешаю.

Утихни, веселись, не думай ни о чем.

За дело я взялся — забьет оно ключом.

Мой не замедлят путь ни усталь и ни хворость.

У птиц полет возьму, а у онагров — скорость.

Я не усну, пока твой жар не усыплю,

Приду, когда Ширин прийти я умолю.

Пусть, как огонь, она скует чертог железный

Иль будет, как алмаз, скалистой скрыта бездной.

Я силою ее иль хитростью возьму,

Схвачу алмаз, смету железную тюрьму.

Я стану действовать то розами, то терном.

Все огляжу и все свершу ударом верным.

Коль счастье в Сладостной, — найду добычу я.

Тебе должна служить удачливость моя.

А коль увижу я, что не свершу я дела, —

Вернусь к царю царей и в том признаюсь смело».

Едва сказав сие, сказавший быстро встал

И нужное в пути поспешно он собрал.

Пустыню пересек, скакал в другой пустыне,

Спешил к Армении, к возвышенной долине.

Ведь там красавицы, бродившие толпой,

В нагорьях дни вели, покинув тяжкий зной.

Поднялся ввысь Шапур, там были в травах склоны.

Там базиликам путь открыли анемоны.

Там каждый склон горы цветов окраску взял

И в складках красных был иль желтых покрывал.

К вершинам этих гор подъем свершая трудный,

Луга приподняли ковер свой изумрудный.

До пажитей Бугра с большой горы Джирам

Цветы сплетали вязь, подобясь письменам.

В михрабе каменном — а он — устой Ирака

И мощный пояс он вершины Анхарака, —

Вздымался монастырь, он был — один гранит.

Монахи мудрые устроили в нем скит.

И спешился Шапур у каменного входа:

Знавал обычаи он каждого народа.

8

--

прододжение сдесь
БИБЛИОТЕКА  РусЛит


Вы здесь » <<настрой - КИ >> ш а л о м, хавер ! » МУДРОСТЬ ВЕКОВ » Хосров и Ширин Низами Гянджеви


Создать форум © iboard.ws